Наблюдатель

1

Он открыл глаза. Светало. На улице шел снег. Медленно встал, умылся, подошел к окну. Рядом на столе, как всегда, лежали блокнот и пара ручек, но записывать опять было нечего. Мыслей не было. Совсем. Он усмехнулся: вот тебе и «ни дня без строчки»… Начал нехотя разминать хрустящие суставы – ежедневный ритуал в последние годы. За окном чирикнул воробей. Он повернул голову и встретился взглядом с веселой бусинкой птичьего глаза. Воробей уселся на ветке и снова чирикнул, будто сообщил: «Старик, скоро весна!» И он в который раз вспомнил…

2

Он открыл глаза. Потолок был непривычно высок и свет почему-то шел не так, как обычно. Повернул голову – и закачался, словно на волнах. Может, это сон?.. Слева было большое окно, за ним крупными хлопьями шел снег. На фоне неба хлопья казались серыми комьями ваты. Они тихо планировали, медленно кружась и пританцовывая. На ветку у окна сел воробей, она качнулась, вниз посыпалась снежная пыль. Он улыбнулся: как красиво… Поднял голову, чтобы оглядеться, и тут же откинулся на подушку. Кровать закачалась сильнее, а голова заболела. Прикрыл глаза, чтобы прийти в себя.

Справа раздались шаги. Он снова открыл глаза и осторожно покосился. Увидел дверь, в которую входили двое в белых халатах, мужчина и женщина. «Ага, значит, больница. Но я же вроде не болел», – пронеслось в голове, но додумать он не успел. Мужчина шел прямо к нему. Внимательно посмотрел и вдруг широко улыбнулся.

– Ну что, герой, очнулся?

– Да, – не сразу выдавил он.

Голос звучал странно, будто чужой. Хотел приподняться, всё-таки разговаривает со взрослым, но тут же застонал от резкой боли в животе.

– Лежи, лежи, не дергайся, – врач перестал улыбаться. – Зря мы, что ли, полночи тебя штопали?

Откинул одеяло, и он почувствовал, что живот забинтован. Врач осторожно провел рукой по бинтам, повернулся к медсестре:

– Сделайте ему еще укольчик.

И, накрывая мальчика, спросил:

– Ты хоть помнишь, что произошло?

– Неее, – тихо протянул тот.

– Вспоминай, – бросил врач и пошел осматривать других.

Но вспоминать не было сил.

3

Он очнулся от звука шагов. В палате было совсем светло, в дверь входили родители. Он обрадовался и улыбнулся. Мама охнула и заплакала, впрочем, поплакать она любила. Отец, как всегда, сдержанно утешал ее. Посмотрел на сына, нахмурился. Тот внутренне сжался: сейчас будет трёпка. Живот снова схватило, хотя и не так сильно – видимо, помог укол. Но отец присел на край кровати и вдруг погладил сына по голове – давно он так не делал. В горле почему-то стало щекотно. Они долго глядели друг на друга, потом отец тихо произнес:

– Ну и кому ты чего доказал?

Сын виновато пожал плечами. Вскоре они ушли…

В тот же день он мало-помалу вспомнил почти всё. Как после уроков к нему снова стали приставать Амбал и Серый. Пихали, передразнивали, обзывали ботаником и мамкиным сынком. Как он психанул и пошел с ними на станцию. Как забрались в товарняк. Вспомнил обжигающий холод встречного ветра и голос за спиной: «Ну что, слабо?» Старался прыгнуть подальше, чтобы не затянуло под поезд. Получилось – он кубарем скатился с откоса под сухой шорох щебня…

Кажется, тогда он на минуту потерял сознание. Потом увидел вдалеке дома, дорогу, по которой ехали машины, и почувствовал себя жутко одиноким. Хотел встать – и тут же упал набок от резкой боли. Перевел дух, все-таки поднялся и, согнувшись в три погибели, медленно пошел через поле туда, к домам. Смотрел под ноги – так было легче, и поэтому не увидел подбежавшего мужчину. Последнее, что сохранила память – резкий голос: «Допрыгался, паршивец? Давай помогу, тут недалеко…»

4

То ли на следующий день, то ли через день в его голове вдруг сами собой завертелись строчки:

Воробей на ветку сел,

Отдохнул и улетел.

Так четырнадцати лет от роду в больнице он сочинил первые стихи. Мальчику понравилось наблюдать за тем, что происходит вокруг, а потом описывать это стихами, подолгу подбирая слова. Они отвлекали и от боли, и от тревожных мыслей. Впрочем, тогда всё это казалось ему детской забавой. Главным было другое. Еще в первое утро, увидев снег, он почувствовал, а потом и понял: жизнь – очень хорошая, но очень хрупкая штука, и ничье уважение не стоит того, чтобы ею рисковать. Отец, как ни крути, был прав.

Выздоровев, он побаивался идти в школу, но одноклассники встретили его с каким-то сдержанным уважением. Было приятно, но немного смешно: героем он себя точно не считал. А вот то, что вскоре его стали называть поэтом, радовало всерьез…

5

Потом была учеба на филфаке пединститута и несколько десятилетий преподавательской работы. Днем он толковал смысл чужих строк, а по ночам упорно писал свои. Только в эти тихие часы рядовой учитель чувствовал себя по-настоящему свободным от всего, что раздражало – серости быта, тупости начальства, семейных неурядиц, недопонимания друзей… Одно время пытался пристроить тщательно выстроенные подборки в «толстые» журналы, но, получив несколько равнодушных отказов, махнул рукой. В конце концов, он знал, что пишет не хуже многих. Понимал: чтобы напечатали, надо сочинить что-нибудь «правильное», вроде Евтушенковской «Братской ГЭС». Но сделать так значило поступиться внутренней свободой, которую он ценил больше всего. Поэтому продолжал писать «в стол» о том, что сам видел и о чем размышлял, отведя себе роль свидетеля событий. Он помнил: у неподражаемого Арсения Тарковского первая книга вышла, когда тому было уже 55. Надеялся, что когда-нибудь и его свидетельства будут нужны людям – тем же мальчишкам и девчонкам, которых учил.

Когда началась перестройка, он стал читать стихи коллегам. Они хвалили. А когда впервые отважился выступить на студенческом вечере, ученицы засыпали просьбами дать почитать. Он смущенно улыбался и объяснял, что давать пока нечего… Снова пошел в журналы – но куда там! Они были забиты произведениями знаменитых авторов, которые еще вчера считались крамолой…

Выйдя на пенсию и подкопив денег, он постепенно стал издавать книжки стихов за свой счет небольшим тиражом. Они быстро расходились по друзьям и многочисленным ученикам. Это льстило, но было совсем не тем, о чем мечтал. И всё же теплилась надежда: вот-вот он напишет свою главную вещь – и тогда…

Но недавно вдруг осознал: мир больше не вызывает у него никаких эмоций, кроме тягостной досады, поэтому и писать не о чем. Как будто поезд ушел, а он остался один на маленьком полустанке, где все время идет снег. Другой бы, может, что-то предпринял, только он так не умеет. Он привык быть наблюдателем.

А, может, все же не зря воробей чирикнул про весну? Посмотрим…