Главные учителя
Когда в очередной раз начинают говорить о том, что нужно усилить воспитательную работу в российской школе, я вспоминаю своих учителей – и понимаю: школа, конечно же, воспитывает детей, но совсем не так, как это представляется теоретикам от педагогики. У нас были и еженедельные классные часы, и большая внеклассная работа, но повлияли на меня в основном не те люди, которые их вели.
Вообще в школе мне нравилось. Я была патологической отличницей – легко усваивала все предметы, без устали поглощая всё новые и новые порции информации. При этом времени хватало не только на учебу, но и на разнообразные проказы. При этом я была, что называется, «непуганым ребенком», и замечания старших часто пропускала мимо ушей. Наверно, поэтому и отношения с учителями у меня складывались хорошие. Но сильное влияние оказали на меня только два человека.
Школьная бабушка
В московской спецшколе-интернате №17, где я училась, учителя рисования и черчения Ирину Вячеславовну Сивухо знали все. Она проработала здесь около 40 лет – с начала 60-х до конца 1990-х и умерла меньше, чем через год после ухода на заслуженный отдых. (К сожалению, не помню, в каком году это было.) Многие ученики постарше звали ее «мать», а мы, пришедшие в середине 70-х и позже, «баба Ира». Причем пошло это, кажется, от меня. Услышав как-то песенку про бабушку, которая дома всех главней, я тут же переиначила одну строку: «в нашей школе бабушка всех главней» – и стала ее распевать. Против такого комплимента Ирина Вячеславовна не возражала. Да и не было это комплиментом: даровитый художник, окончивший Строгановку, она не только оформляла все стенды, но и расписала несколько стен яркими панно. Жаль, что ни одно из них не сохранили во время более поздних ремонтов зданий… Но главное – она создала вокруг себя чисто домашнюю атмосферу, которой нам, живущим в отрыве от семей, очень не хватало.
Я попала в кабинет рисования в середине третьего класса. В тот год у нас поменялась воспитательница. Новая, очень добрая немолодая женщина, стала вести у нас уроки ИЗО и, заметив у меня способности к рисованию, отправила к Ирине Вячеславовне на кружок. Мне это идея сразу понравилась. Кружок работал во время тихого часа, когда вся началка должна была спать, и улизнуть от этой принудиловки было отдельным удовольствием.
Занятия я тоже полюбила. Оказалось, что способности у меня действительно есть, но, чтобы их развить, нужно приложить усилия, и это тоже было ново и интересно. К тому же, здесь сразу было понятно, к чему стремиться, ведь на кружок ходили не только ребята из разных классов, но и взрослые ученики Ирины Вячеславовны, которых она готовила к поступлению в художественные училища. Как они рисовали!.. Не знаю, как другие, но я многое поняла, наблюдая за их работой, особенно – в первые годы.
Но больше всего мне нравилась сама Ирина Вячеславовна. Веселая, грубоватая, жизнерадостная, она решительно нарушала неписаные каноны учительского поведения, вечно над кем-то подтрунивала, а любимой ее угрозой была фраза из «Тараса Бульбы»: «Я тебя породил, я тебя и убью». Думаю, именно Ирина Вячеславовна окончательно приучила меня не бояться критики, а искать в ней полезное зерно.
Во время занятий мы часто разговаривали на самые разные темы. И тут Ирина Вячеславовна тоже не соблюдала обычные для многих учителей нормы самоограничения. Она много рассказывала о своей жизни. И не только о том, как во время обороны Москвы она, молодая мама и жена офицера, участвовала в расписывании сетей для маскировки кремля и Большого театра, но и о панике середины октября 1941 года, когда во всех организациях жгли документы и по улицам летал пепел. Говорила она и о репрессиях конца 30-х годов, объясняя ими поражения первых месяцев войны. (Разумеется, ни в одном учебнике об этом тогда не писали.) Помню, как после одного из таких разговоров мы с подругой полезли в Большую советскую энциклопедию и с удивлением обнаружили, что все названные ею военачальники в одночасье «умерли» в 1937-1939 годах. Так мы впервые поняли, что авторитетные книги могут лгать…
Коммунист с большим стажем, она весьма насмешливо относилась к правлению «дорогого Леонида Ильича». Когда в ноябре 1982 года стало известно о смерти Брежнева, в школе были каникулы. Напуганная этим сообщением, я тут же бросилась звонить бабе Ире – и услышала спокойное: «Да не нервничай ты. Один ушел, другой придет. Знаешь, сколько таких похорон еще будет…» Она как в воду глядела: за следующие 2,5 года страна проводила в последний путь еще двух генсеков, Юрия Андропова и Константина Черненко, из-за чего народ окрестил то время «пятилеткой пышных похорон». Парадокс ее мировоззрения заключался в том, что, будучи очень демократичной по натуре, Ирина Вячеславовна одновременно была сталинисткой и даже верила в «дело врачей». Но тому были личные причины. Как раз в конце 1952 года она потеряла в московском роддоме своего третьего ребенка, единственного сына. Рассказывала, что мальчик родился здоровым, ей даже принесли его на первое кормление. А потом вдруг сообщили о смерти… Как после такого не поверить в козни врагов?
Начиная с 7 класса, кабинет рисования стал для меня едва ли не главной отдушиной в школьной жизни, которая начала тяготить своей заорганизованностью и формализмом. Я радовалась, что в неделю у меня аж 7 уроков черчения – один обычный и 3 «пары» в рамках профильного курса, давшего в итоге специальность «чертежник-копировщик». Но и без этого, проходя мимо, я не упускала возможности на минуту заскочить поздороваться или перекинуться парой фраз. Ирина Вячеславовна предлагала мне поступать после 9 класса в художественное училище, благо, эта тропка уже была протоптана ее старшими учениками. Но к тому времени она, оставаясь для меня любимой «бабой Ирой», уже не была высшим авторитетом. Я училась в детской художественной школе и понимала, что мои способности весьма скромны. Посоветовалась с тамошней учительницей и услышала: «У тебя есть шансы поступить. Но что ты будешь делать после окончания училища? Найти работу очень трудно…» (До сих пор благодарна ей за честность.) То же говорила мама и другие знакомые, и я согласилась с ними. Ирина Вячеславовна обиделась, но ненадолго – вскоре наши отношения наладились и были такими до конца ее жизни…
Старый большевик
Строго говоря, старым большевиком Анна Григорьевна не была. Так в СССР называли тех, кто вступил в ленинскую партию до октября 1917 года, а умной и активной гимназистке из семьи одесских рабочих Ане Ивановой было тогда всего 15. Но возраст не помешал ей с головой окунуться в бурлящую политическую жизнь страны, а там и до членства в партии было недалеко… Разумеется, мы знали ее совсем другой – маленькой сухонькой старушкой в длинной коричневой юбке, мужской рубашке в клетку и неизменной овчинной безрукавке. Но для нас она была воплощением «старых большевиков» – принципиальных, справедливых, кристально честных бессребреников – таких, о которых писали в книжках… Ее уважали все, даже учителя и родители, а мы без обсуждений считали образцовым коммунистом. Когда для приема в комсомол нужно было брать рекомендацию у члена КПСС и мы в классе решали, кто к кому пойдет, я без колебаний выбрала её.
Она преподавала немецкий язык. Была очень строга, но справедлива, редко повышала голос. Да в этом и не было особой надобности – на ее уроках работали даже лентяи. Анна Григорьевна была замечательным учителем, умела найти подход практически к каждому. Как только мы освоили чтение и азы грамматики, она стала предлагать более сильным ученикам дополнительные тексты, которые отвечали их интересам. Одного моего одноклассника, отъявленного троечника, подкупила статьями про разведчиков – и он не только начал делать д/з по немецкому, но и пошел на дополнительные занятия! Я у нее уже в 7 классе читала детскую ГДРовскую газету «Die Trommel» («Барабан»). Она была очень интересной, чем-то средним между «Пионеркой», «Комсомолкой» и «МК» конца 80-х. Анна Григорьевна специально покупала для нас несколько номеров, заезжая за ними в какой-то особый киоск на Арбате. Чтобы у нас была хоть какая-то практика устной речи, на переменах она общалась с нами по-немецки. А в 8 классе я с ее помощью начала потихоньку разбирать стихотворения Генриха Гейне… Не удивительно, что в библиотечном техникуме оказалось, что немецкий я знаю лучше тех, кто окончил языковую спецшколу…
Анна Григорьевна носила звучную двойную фамилию – Иванова-Полонская, однако о ее личной жизни мы долгое время ничего не знали. Только изредка, рассердившись на нашу лень, она ставила нам в пример своих казахских учеников. «У них не было ни учебников, ни тетрадок, но они хотели учиться и язык знали лучше вас!» При чем тут Казахстан?.. Когда мы рассказали об этом Ирине Вячеславовне, та пояснила: «В ссылке она там была…» Большего, кажется, не знала и она…
Помог случай: на почве любви к языку с Анной Григорьевной подружилась мама моего одноклассника Рубена Саркисяна, Искра Амаяковна. С ней та была более откровенна, а Искра, которая была для нашего класса практически второй мамой (она сопровождала сына на уроках), кое-что рассказала мне – уже после смерти Анны Григорьевны. Оказалось, что по первому образованию она была историком. Вышла замуж за человека, который служил в советской разведке. Вместе с ним в 1933-34 годах жила в Берлине (отсюда – и отличное знание немецкого). Вскоре после возвращения в СССР мужа арестовали, а потом расстреляли. Набрав ее имя в поисковике, я обнаружила, что и сама Анна Григорьевна в 1937 году была арестована. (Других данных там нет.) В итоге ее с сыном как жену врага народа отправили в Казахстан. Преподавать историю ссыльным не разрешали, а вот немецкий – позволили. Тогда она получила второе высшее образование и стала учителем немецкого языка. Позже Анна Григорьевна с сыном вернулись в Москву. Когда ей исполнилось 55 лет, нужно была выбирать, какую пенсию получать – свою, которая была больше, или за мужа. Она выбрала мужнину – «чтобы хоть что-то было от него»… И – продолжала работать почти до 85 лет.
Я общалась с Анной Григорьевной до самой ее смерти в конце 1980-х годов. Мы перезванивались, иногда я получала от нее открытки по-немецки, написанные очень красивым старомодным почерком с росчерками и завитками. (Так учили писать в гимназиях – похожий почерк был и у моей бабушки, которая успела там поучиться первые 2 или 3 класса.) До начала перестройки она никогда не заговаривала со мной на мировоззренческие темы, а потом что-то сдвинулось. Однажды напомнила совет Маркса: «Подвергай всё сомнению!» Жесткая позиция, но – вполне в ее духе. Да и в моем с тех пор – тоже. В другой раз, когда я уже поступила в университет, поинтересовалась, нет ли в нашей библиотеке книги Л. Берии «К вопросу об истории большевистских организаций в Закавказье». Книги не было, и об этом я сообщила Анне Григорьевне. Но при этом постеснялась спросить, почему она хочет ее найти. (Та же Искра Амаяковна потом сказала, что в молодости она вроде бы работала в Закавказье под началом Берии.) А вскоре ее не стало.
***
Они были очень разные и, по-моему, не очень ладили друг с другом. Но именно их влияние помогло мне стать такой, какая я есть сегодня. Не коммунистом и тем более не сталинисткой. Но – человеком, который больше всего ценит искренность, честность, открытость, способность ставить личность человека выше общепринятых норм. А еще – они помогли понять: воспитывают не слова, а конкретные поступки конкретных людей. Спасибо им за это!