«Он был артельщик…» Семейное расследование
В детстве я часто просила бабушку: «Расскажи, как ты была маленькая». Она охотно выполняла эти просьбы, рисуя яркие, запоминающиеся картины. Часто рассказывала о том, как хорошо их семья жила в городке Золотоноша под Киевом. Там они (папа, мама и две дочки) жили в отдельном доме с садом, а старшая из сестер, Маруся, начала учиться в гимназии. Ее одноклассницы иногда играли с младшей сестрой Шурочкой и дарили ей на Пасху открытки. Было это «в мирное время», до первой мировой войны. Много-много лет спустя я нашла те карточки среди других открыток и фотографий, которые бабушка хранила всю жизнь. Потом семья переехала поближе к родным, в город Рыбинск Ярославской губернии, и поселилась на Кирочной улице, позже переименованной в улицу Бебеля. Там они, вроде бы, тоже жили неплохо, Шура тоже пошла в гимназию. Но о жизни в Рыбинске бабушка почему-то рассказывала гораздо меньше…
Став постарше, я осознала, что жизнь в рассказах бабушки очень сильно отличается от той, которой жили обычные советские семьи в 70-е годы ХХ века. Очень рано научившись читать, уже в началке я знала, что в гимназиях учились только «богачи». А чтобы у семьи был свой дом, и при этом работал только отец… Всё это мало вязалось с моими представлениями о нашей, вполне себе трудовой семье. И однажды я спросила бабушку, кем работал ее папа. «Он был артельщиком», – ответила она, но объяснить, чем конкретно занимался Иван Федорович Щадин, не смогла. Только добавила, что он имел какое-то отношение к «общественным» деньгам. Тогда же я узнала, что мой прадед, как и Ленин, умер в 1924 году, прожив 52 года. Младшей дочери, моей бабушке, было тогда 17 лет. «Опасное было время, недаром он с пистолетом ходил. Вот сердце и не выдержало», – объясняла она его смерть. Кое-как сложив полученную информацию с тем, что уже знала, я решила, что прадед был вроде кассира, выдавал зарплату в какой-то артели, и на этом успокоилась. Откуда 17-летней дочке знать детали его работы?
Когда началась перестройка, в бабушкиной памяти вдруг всплыли новые детали. Например, выяснилось, что сама она родилась отнюдь не в Рыбинске, как было записано в ее паспорте, а в «Персии», и жила там до двух лет. Где конкретно, бабушка не знала, но говорила, что отца направили туда по работе незадолго до ее рождения. (Поехали, понятно, всей семьей.) Если учесть, что бабушка родилась 23 февраля 1907 года, то, скорее всего, семья уехала из Персии в 1909-м. Оказалось, что и многолетнее пребывание в Золотоноше для главы семейства тоже было «командировкой». Вот только пояснить, кем был ее отец, бабушка по-прежнему не могла.
Всплыли и другие подробности. Например, что отец бабушкиной мамы, Василий Беляков, хотя и числился крестьянином, занимался торговлей, причем одно время даже жил в Санкт-Петербурге. Правда, все его дочери, кроме самой младшей, Марии, росли в родном селе отца Никольском под Угличем (в отличие от других сёл с таким же названием, его по храму негласно именовали «Никола-Мокрый»). Там же они учились в церковно-приходской школе. В Рыбинске, недалеко от ж/д вокзала, у него был свой дом «со светелкой» на улице Спасская (теперь – Яна Гуса). После революции бывших хозяев «уплотнили», выделив им для жизни эту самую светелку – комнату под самой крышей.
Туда же после смерти мужа перебралась и моя прабабушка Екатерина Васильевна Щадина с дочерьми. Родители вскоре умерли, дочери вышли замуж, а она так и прожила в светелке до 80 с лишним лет. При этом несколько десятилетий проработала сначала санитаркой, а потом медсестрой рентгеновского кабинета в Рыбинской больнице – там ее ценили за грамотность и четкий почерк. Только незадолго до смерти старшая дочь Мария, тоже к тому времени давно овдовевшая, уговорила ее переехать в свою комнату в коммуналке в двухэтажном доме в пригороде Рыбинска Переборы. Там хотя бы были туалет и холодная вода… В конце 1970-х я дважды гостила у тети Маруси. Особенно запомнилась мебель – старинный сундук в комнате (мы с мамой на нем спали) и темная деревянная тумба с красивой резьбой, которая стояла на кухне и использовалась как кухонный стол. Мама говорила, что это – нижняя часть старого, еще дореволюционного буфета…
В 2000 году бабушка умерла, и ждать новых подробностей о ее детстве и юности было, кажется, уже неоткуда. И вдруг совсем недавно моя тетушка, с которой бабушка жила последние годы, сообщила, что у нее есть старая книга, а в ней – портрет «дедушки Ивана». Это оказался «Исторический очерк Ярославской биржевой артели в Санкт-Петербурге 1714 – 1914 г.г.», составитель – А.Г. Тимофеев. Книга вышла в Санкт-Петербурге в 1914 году. Добрую ее четверть составляют листы с фотографиями членов артели. На одном из них, в числе других, – мой прадед Иван Федорович Щадин. Как видно из подписи, он вступил в артель в 1905 году, то есть вскоре после женитьбы на моей прабабушке.
Из этой книги я наконец-то узнала, в какой именно артели состоял прадед и чем он мог заниматься. Но сначала – пару слов о самом термине. В дореволюционной России артелью называлось любое добровольное объединение людей для выполнения каких-либо работ. Ее члены поровну делили и доходы, и убытки. Артели были самые разные: бурлацкие, плотницкие, рыболовецкие… Иван Щадин был членом биржевой артели. Она занималась организацией доставки товаров в разные регионы России по поручениям конкретных купцов, а также налаживанием новых торговых путей. Говоря современным языком, это была логистическая компания.
В книге говорится, что в 1905 году в Ярославской биржевой артели состояло 244 артельщика. Попасть в их число было непросто. Нужно было не только заручиться рекомендацией человека, состоящего в артели не менее трех лет, но и внести в ее капитал солидный «вкуп», который составлял тогда 3000 рублей. Кроме того, «новик» (кандидат в члены артели) должен был уплатить и другие, более мелкие взносы, так что общая сумма приближалась к 4000 рублей. И это – притом, что «положение» (зарплата) старосты Ярославской биржевой артели в том же 1905 году было всего 45 рублей в месяц. Не удивительно, что вкуп можно было вносить по частям в течение года, а за единовременный взнос кандидату давали скидку 10 %. После внесения первой части взноса правление принимало решение о зачислении человека в артель новиком с зарплатой 30 рублей в месяц. После года работы и выплаты всех взносов общее собрание переводило его в полноправные артельщики.
Представить размах деятельности этой артели можно из следующего фрагмента книги (стр. 119):
«В ХХ веке Ярославская артель приобрела ряд новых мест, сохранив при возобновлении договоров важнейшие прежние места и могла вступать в числе конкурентов на весьма крупные предприятия. В это время приобретены работы в Самаркандской, Бухарской, Кокандской, Душакской и Пенденской таможнях; обслуживание сбора денег и учета товаров по винной монополии в Ярославской губернии; Бюро Персидских транспортов; Управление по постройке железнодорожной линии Одесса – Бахмач Московско-Киево-Воронежской железной дороги; Северное Пароходное Общество; Управления Самаро-Златоустовской и Ташкентской железных дорог…»
В этом перечислении мое внимание привлекли два пункта, явно связанные с местами жизни прадеда – Бюро Персидских транспортов и Управление по постройке железнодорожной линии Одесса – Бахмач.
Бюро Персидских транспортов было создано после 1890 года для перевозки грузов между Персией и Россией. Оно организовало пароходное сообщение по Каспию и несколько сухопутных маршрутов. Одним из крупных проектов бюро была реконструкция Энзелийского порта на южном побережии Каспия, которая продолжалась с 1896 по 1914 год. Благодаря этому, в городе Энзели (сегодня – Бендер-Энзели) образовалась русская колония. Возможно, именно там работал прадед и родилась моя бабушка.
А железнодорожная линия Одесса – Бахмач проходила через Золотоношу, причем время ее постройки – 1908 – 1914 годы – практически совпадает с годами пребывания там прадеда с семьей. Логично предположить, что он организовывал снабжение стройки или какой-то ее части необходимыми материалами.
В интернете я нашла информацию из архива Санкт-Петербурга о том, что Петроградская биржевая ярославская артель была ликвидирована на основании декрета СНК от 13 декабря 1920 г. Но услуги по приобретению и доставке различных товаров явно были востребованы и после 1920 года, тем более что наступил период НЭПа и развития частной торговли. Так что прадед, скорее всего, до конца жизни продолжал заниматься тем, что умел делать с юности…
Сегодня по возрасту я уже старше своего прадеда. Горько и странно, что лишь через 100 лет после его смерти я наконец-то поняла, чем занимался этот красивый молодой мужчина со старой фотографии. И хотя вопросов по-прежнему много, думается, что он был не только умелым снабженцем, но и хорошим человеком. Ведь память о нем вдова и дочки хранили всю свою долгую и не самую простую жизнь и постарались передать потомкам.